12.09

Форум пробуждается от спячки. Поспешите отметиться в перекличке.

09.07

Очередное пополнение матчасти и некоторые изменения правил. Не пропустите новинки!.

27.05

Добавлена информация о работе в "Лире" и вне корпорации для репликантов.

19.05

Масштабное пополнение матчасти форума.

Жизнь в Новом Дамносе

Киберпанк, NC-21

Они хотели возвести на этой земле новый рай, но в итоге получили лишь Город Грехов. Они думали, что смогут уйти от войны, но заперлись от неё в городе, где война — сама суть. Война корпораций. Сменяющееся торжество сильнейшего над сильнейшим. Поверженного над поверженным. За силу. За власть. За знание. За еду. За жизнь. На каком бы уровне Нового Дамноса ты бы не оказался — ты борешься. Ты вынужден бороться.

Иерихон
Иерихон
Куратор корпорации «Икар»
Связь: Discord Zastyp#1227
Паук
Паук
Куратор корпорации «Небула» и псиоников
Связь: Discord Anansi#3680
Саманта
Саманта
Куратор гетто
Связь: Discord Trin#6387
Отвертка
Отвертка
Технический администратор
Связь: Discord Chat Noir#4037
Вверх страницы
Вниз страницы

Жизнь в Новом Дамносе

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Жизнь в Новом Дамносе » Неоконченные эпизоды » Самый яркий свет - ночь


Самый яркий свет - ночь

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2018/06/e817e6a4ac6be6fb8698bc049cb6085c.jpg

Дата эпизода и район:
5 мая 2200 года, нижний район Нового Дамноса
Участники:
Саманта Фостер, Орто Эйлор
Краткое описание эпизода:

Он озяб, его гонит луна;
Он во власти неведомых сил.
И теперь всего будет сполна;
Будь что будет, спаси - пронеси.

Значение:
Личный
Предупреждения:
Драмаквин в помещении!

+1

2

Нижний уровень - поганое местечко. Хуже только гетто. Вообще, если разобраться, весь Дамнос - довольно таки поганое местечко, но другого у нее нет. Есть воспоминания о каком-то городе, в котором она-которая-человек была счастлива, есть воспоминания о других, уже горящих городах, в которых шла война. Но все они подернуты мутной пеленой, как лужа - бензиновой пленкой. Саманта не любит это помнить. От этого слишком сильно болит голова и раскалывается сознание на мириады сверкающих, как та самая бензиновая пленка, радужными разводами осколков. Сэм не любит этот город, Сэм не любит его улицы, заполненные грязью, дрянью, ложью. Она сама - воплощение самой большой лжи в этом мире. Лжи о том, что за гранью человечество ждет что-то, кроме забвения и пустоты. Душа не должна возвращаться в тело, напечатанное на принтере как кусок синтетического гамбургера. Есть ли она вообще, это душа? Саманте все равно. Она не задумывается о таких тонких материях. Даже тогда, когда ее дробовик выплевывает из себя сноп огня и металлических осколков, превращающий ее жертву в неаппетитное месиво, она не станет проверять, стало ли тело без вины (на самом деле, безвинных не бывает. Это так же верно как то, что ее сейчас подташнивает от запаха свежей крови) убиенной девки, чем-то насолившей очередному заказчику, легче на тот самый двадцать один грамм. Или сколько там, по версиям этих сказочников из старых фантастических книжек, весит человеческая душа? Плевать. Плевать.

Саманта оборачивает дробовик темной тканью и вешает его за спину. Со стороны присмотреться - словно висит за плечом чехол. Может с документами. Может с инструментом. А может с чьей-то смертью в расписной коробочке. Бам! Не то чтоб она всерьез кого-то опасалась, но осторожность не помешает. Особенно тогда, когда приходится носить куртку вывернутой наизнанку, скрывая приметный знак на плече. Саманта не любит работать на нижнем уровне. Но кого еще сюда отправлять? Не так уж много лепестков рискуют вылезать на поверхность из своей вонючей клоаки, а убийствами в одном только гетто много не заработаешь. Говорят, что Горгон работает даже выше, на среднем уровне, но кто ж в это говно на полном серьезе поверит? А сам гигант обычно таинственно отмалчивается в свой стакан с выпивкой. И Сэмми его не винит. Никто не любит говорить о работе, кроме совсем уж зеленых новичков, из которых к концу года в живых останется едва ли половина. Так что Фостер, в общем-то, не в претензии, что на этот заказ отправили ее. Коммуникатор отключен, чтобы не отвлекал от дела, и Саманта не торопится его включать. Вот вернется домой, и тогда, может быть... Понятно, что там куча сообщений от Эша, но ничего. Подождет, ублюдок. Сейчас ей нужно просто добраться до своего надежного гнезда и смыть с себя усталость. Воды осталось не так чтоб много, но на сегодня точно хватит. Дерьмовое дерьмо! Почему она обязана покупать воду хреновой очистки, вместо того, чтобы просто открывать кран и слышать, как она течет по трубам? Наверное потому, что всем насрать на гетто. До тех пор, пока все то говно, что бурлит там, не полезло вверх. Тогда они, может быть, и зашевелятся, да будет поздно.

До свободной, не залитой еще цементом «кишки», по которой можно спустится в гетто, остается пара километров. Саманта закуривает, на мгновение освещая свое лицо, в ровном неоновом свете вывесок кажущееся треснувшей посмертной маской, и облизывает стянутые краской губы. Скоро все это закончится. Скоро она будет на своей территории. Привычной до оскомины. К черту их всех. Пару дней она точно будет отдыхать от всего этого дерьма. Просто забурится в доме и будет читать старые сказки вбитые в память коммуникатора. Пускай знает их все наизусть.

+1

3

Босые пятки репликанта мягко переминались на влажном от вечного конденсата камне в грязном переулке. Хорошее укрытие, тут было тепло и темно, разве что излишне влажно и душно, но это пустяки. Грязный тяжелый плащ с капюшоном, позаимствованный у местных обитателей, скрывал его фигуру так, что он сливался с заплесневелой стеной, и лишь мелькающая картинка перед серыми глазами освещала сине-замогильным светом бледное лицо, делая Орто похожего на древнего обитателя мифов – Харона.  Они правда были в чем-то родственны. Даже если бы они хотели помочь заблудшим и больным душам, это не их задача. Харон – перевозчик. Орто – охотник. Нестабильные репликанты – жертвы. Жертвы не только с точки зрения метафоры, они по-настоящему жертвы, они пострадали от этого мира. Город сгубил каждого из них с кривой усмешкой на устах, вынудил бежать и погибать в борьбе за Ничто, без цели и смысла. Так устроен мир, так работают его законы, их нельзя разрушить, невозможно просто перестать их исполнять, бессмысленно пытаться обойти. Городу нужны жертвы, что бы на их телах он рос и креп. Лодка отправится в путь, только если ты принес монету в загробный мир. Так было, так есть и так будет. По крайней мере, в белоголовой голове. По крайней мере, в мифе.
Вот только Харон не ломал чужие кости. Не простреливал черепа. Не бил электричеством.
Дрон тихо плелся за Самантой от самого места преступления, умело витая среди водосточных труб и передавая картинку на коммуникатор охотника. Осталось примерно восемьсот метров до его укрытия. Пес знал, что у Богомола-лепестка заказ (у всех стен есть уши и жадные до юнитов лапы), но даже в мыслях у него не было препятствовать. Зачем? Пусть теперь она уныло бредет в свое гетто, расслаблено покуривая сигарету. Орто все спланировал. Орто все знал. Девчонка была обречена и это его никак не волновало. Это не его дело. Не его работа. Не его вина. Все, что он мог сделать – это получить выгоду из сложившейся ситуации, а выгода была: Саманта не ожидает удара. И один патрон, предназначенный для человека, теперь точно не попадет в него.
Осталось пятьсот метров.
На миг картинка исчезла и крепкие руки стали проверять снаряжение. Плоский «Жук» довольно щелкнул затвором и поместился между животом и застежкой штанов, дубинка дала разряд в воздух и скользнула в карман пальто, распугав крысиную стайку, новая батарея в биотике тихо загудела и затихла. Дезинтегратор – за спиной. Все без суеты и спешки, как и подобает. «Лира» всегда была щедра на снаряжение охотников, но Эйлор предпочитал обходиться с тем минимумом, который полагался каждому. Так он чувствовал себя… Свободнее? Раскованнее? Независимее? Нет, нет. Сильнее. Даже у него были слабости, главной из которых было желание быть лучше прошлого Орто. Не истеричная черная зависть, даже не конкурентная борьба, а просто быть лучше, сильнее и умнее, ведь зачем штамповать одинаковый механизм раз за разом, если ты можешь сделать лучше? А если Орто будет сильным, сильна будет «Лира», силен будет Дамнос.
Экран снова выплыл перед красными глазами, черноволосая девушка со шрамами снова брела по грязной улице, где единственное освещение (и вообще нечто красивое, кроме самой девушки) – свет рекламы, бесполезные вещи и еда, созданные лишь для того, чтобы их купили. Двести-двести пятьдесят метров.
Эйлор обратился в слух, глубоко вдыхая затхлый воздух. Плесень, сырость – вкусные запахи, сочные, значащие. Псу они нравились. Так пах и тот закоулок, где покоится его первая жертва. Тогда ему казалось, что эта вонь преследует его, что она прилипла к одежде. Пес не понимал, что запах плесени – его знамя, его начало и ее конец, ведь именно он въелся в память. Теперь же он будет обозначать конец Саманты Джин Фостер. Глаза закрыты, а в голове тихо стучат шаги тонких ног в сношенных сапожках. Он долго ждал, когда закончится эта история, все четыре года это было его «идеей фикс» в том смысле, что мысли на тему занимали значительную часть его времени. Долго ждал, «когда». Но всегда знал, «чем».
Скоро все закончится.
Глухой удар подошвы об асфальт вторил удару сердца в груди, нежному касанию голой ступни твердой земли. Орто выплывал из закоулка, глубоко накинув капюшон и укутавшись в плащ, как в одеяло. Правый бок прижат к стене, а левая рука слегка царапает ногтями поросль грибка.
Еще никогда он не чувствовал себя сильнее.

Отредактировано Орто Эйлор (2018-06-13 13:29:47)

+1

4

Никого вокруг, только сердца стук.
И во власти рук заточенный сук - его верный друг.
Что-то здесь не так, будто рядом враг.
Как свинец кулак. Подруга Луна, подай верный знак!

Горький привкус сигаретного фильтра на губах, горько-пряный дым в груди, горько-режущие мысли в голове. Горько-обжигающее чувство взгляда между лопаток. Она привыкла, она смирилась, она всегда готова бежать, прятаться, скрываться в крысиной норе. От боли физической и той, что сгрызает сердце изнутри, от памяти прошлой, почти умершей и новой, оставляющей свои следы на грязи гетто каждый прожитый ей день, от прошлого и настоящего. И от будущего. Потому что будущего у нее нет, потому что будущее для нее - размытый туманный знак за грязным стеклом, обклеенным крест на крест липкой лентой. Потому что иначе осколки разлетятся слишком сильно, больно, раняще. Все живущие в гетто, у кого есть хоть немного инстинкта самосохранения заклеивают свои окна так.

Раньше, когда-то очень давно, проклеенные крест на крест окна щерились на нее со всех сторон. Раньше, когда-то очень давно. Она уже не помнит этого. Как и своих рыжих, перепачканных в саже и крови прядей, падающих на лицо.

Окурок, перепачканный губной помадой, падает на асфальт, чтоб быть раздавленным рифленой жесткой подошвой сапога. Высокого, плотно обхватывающего голень. Так плотно, чтобы не сползала широкая, от самого бедра, перевязка. Двигаться Саманте все еще больно, но она не привыкла долго болеть и разлеживаться без дела. Даже если едва не осталась хромой на всю свою оставшуюся жизнь. Даже если не далее как месяц назад лежала на столе Малахии, который сшивал куски ее плоти, как затейливую мозаику, стараясь соединить их так, чтобы шрамы оставленные когда-то ударом псионика не слишком сильно перекосило. «Завещай мне свою шкурку, детка, и я соберу тебя еще лучше, чем прежде». Малахия. Больной ублюдок, но лучший хирург среди Богомолов. Его взгляд пугает даже привыкшую ко всему Саманту. Его голос режет, как остро заточенный скальпель. Его смех прошибает позвоночник сотней блестящих от крови прошлых жертв крючьев.

Раньше, когда ее ранили так сильно, у нее была возможность собрать себя по частям с помощью технологий «Лиры». Теперь у нее есть только жесткие руки Малахии и деревянная затычка во рту, чтобы не орать слишком громко. Хотя ему нравятся крики.

Смотрит по сторонам - привычно-настороженно. Вдыхает воздух - с запахами гари, крови и пота от своей одежды. Нюх почти угроблен ядовитыми испарениями гетто. В это время суток здесь никого не бывает. Не может быть. Даже редкие полицейские патрули стараются не забредать в районы столько близкие к клоаке. Саманта провожает взглядом фигуру какого-то бродяги, чуть заметно скривив губы. Жалкие создания. Очередные жертвы Дамноса. Ей просто повезло чуть больше, чем им всем. Она умеет держать в руках оружие и не боится крови, ни чужой, ни своей. Лишь потому жива до сих пор, лишь потому еще может дышать и двигаться. Только поэтому еще не сломана и не выброшена на окраину жизни, на которой собрались такие как он. Изуродованные внешне и внутренне, изломанные собой и кружением. Саманте не хочется думать об этом. Но почему-то мысли упорно возвращаются к сгорбленной фигуре.

Что-то не так?

Нет. Она просто слишком сильно устала. Слишком зациклилась на постоянном ожидании удара в спину. Даже от своих. Даже от тех, кому, казалось бы, можно верить. Даже от тех, кто слишком жалок, чтобы нанести удар.

Анхорана зарезала шлюха.

+1

5

Спектакль начался. Аншлаг. Оркестр из звуков плоти живого Города обрамлял каждый акт в свои неповторимые краски. Громыхнули трубы над головой – изломанная фигура дернулась в страхе, вжимаясь в стену. Выстрелы через улицу – на каждый из них приходился шаг этой нечеловеческой тени, неуклюжей марионетки в неумелых руках, настолько были рваны эти движения. Шаг навстречу деве. Детский плач из окна – фигура зажала уши и тихо-тихо завыла. Трюк, обман, мираж!
Самое сложное в этой роли – сохранить свой разум, перерождаясь.
Крысиный писк, настолько же мерзкий и отвратительный, как сам спектакль, обозначил самоубийственный рывок фигуры на середину улочки: стальные пальцы впились в мягкую плоть грызуна, ломая хрупкие кости, а белоснежные клыки вспороли кожицу резким движением челюстей – звук победы. Сладкая, сладкая кровь с металлическим отливом потекла по подбородку тени. Вонючий мех с блохами забивал нос и рот, но он все рвал и рвал, издавая какое-то утробное урчание. Мясо даже не жевалось, а частично разбрасывалось вокруг или глоталось. Что-то животное было в этих движениях, неестественное, а может и слишком естественное для человека.
Это – не для нее. Это – для него.
Он давно понял, как это будет. Он давно знал, чем это кончится.
В мозгу что-то щелкнуло – вместе с щелчком битого стекла под ступней – в душе что-то поднялось, не забытое, но тщательно скрываемое и забитое, как сама дева, сломанная, но не сломленная. Тихо-тихо, чуть грея сердце. Чувство. Что это? Злоба, ярость, людская жажда крови? Смех, фарс, чушь!  Это тепло. Не людское тепло, исходящее от человека к человеку, то, что рассеивает мрак и ужас зла. Тепло репликанта, то, чему он давно не мог дать название, ибо не мог осознать, каково это. Тепло от нее, к нему. От него, к ней. Саманте. Сэм. К Мыше.
Он понял.
Эмоции легко имитировать. Большинство из них мог воплотить даже Пес, что говорить о «тени»? Слишком большое значение им придают люди, считают, что это их главное достоинство, преимущество – эмоции, человеческая душа! – не понимают, что подделать можно все, от жвачки до душевных волн, а стало быть, саму душу тоже. Только вот все никак не удавалось изобразить гнев и нежность, что-то не хватало в нем для этого. В Псе – не хватало. В Орто – хватало. Потому что тот Эйлор ощущал тепло. Даже если только это тепло в него вошло с последним вдохом.
И теперь, пока под шорох собственного плаща полз вперед на четвереньках Пес, Орто медленно осознавал себя и стряхивал золу с обретенной души. Вот он встает, и трубы снова гудят, не вгоняя в «страх», а побивая плетьми. Каждый шаг – труд. Каждый вздох – хрип. Вкус крови на губах отрезвил Пса, вот они, вместе, выпрямляются, раздвигают плечи. Без тени сомнений. Уже не пряча лица. Тело – Пес. Разум – Орто. Дикий симбиоз, противоестественный и мерзкий.
Ему нужна будет секунда. Одна секунда и они оба уйдут.
Охотник переродился. Она могла понять. Она узнала бы его по глазам. Теперь – это те самые глаза на том самом лице, куда падали ее слезы. И запекшаяся кровь на губах.
Даже если бы Пес верил в какого-либо бога, он бы не молился за эту секунду. Он просто знал, что эта секунда будет. Не могла не быть. Это невозможно.
Два рубина из-под капюшона смотрели сверху вниз на маленькую Мышу, которая становилась все ближе и ближе. В ушах стоял грохот океана, но ноги шли твердо. Медленно, очень медленно окровавленные ладони раздвинули полы плаща – бирка с номером «746» – затем упал капюшон на плечи – бледное лицо с впалыми глазами и окровавленным ртом с теплом смотрело на Сэм. Они остановились.
Гаркнул ворон.
- Встань рядом со мной, - левая рука репликанта потянулась к ней.

- Никогда, Сэм, не говори с теми, кого нужно убивать, - терпеливо объяснял опытный солдат свои мысли, сидя в одной из десятков камер для объектов-исследователей - иначе будет сложно. И больно.

+1

6

О том, что людям - и репликантам - свойственно дышать она вспоминает не сразу. Только когда легкие начинают гореть от боли. Саманта со свистом втягивает в себя затхлый воздух Дамноса, пропитанный, как ей сейчас кажется, запахами крови и тяжелого песка Арены, рвано выдыхает, словно выхаркивает его из себя. И смотрит, метаясь взглядом от окровавленного лица к номеру на груди и обратно, слепо, невидяще, неверяще. Этого не может быть, просто потому, что не может быть. Так не бывает. Оттуда не возвращаются. С губ срывается всхлип, предвестник боли.

В кольце рук - тепло. Саманта лежит, уткнувшись носом в острые ключицы и шепчет о том, что когда-нибудь все это закончится. Больше не будет войны, приходящей к ним во снах и наяву, не будет боли от рассеченной плоти, не будет всех этих людей, ежедневно проверяющих их на десятках разных приборов, измеряющих температуру и давление, проверяющих стабильность и благонадежность. Не будет маленькой комнаты-камеры с жесткими кроватями и узкой полоской лампы под потолком. Будет тепло и светло. И они обязательно послушают старые записи с хрипловато-надтреснутыми голосами чернокожих певцов родом из старого забытого мира, который они оба, рожденные уже в Авалоне, знают только по урокам истории и фотографиям в сети. Увидят небо, настоящее, огромное, целое. Не расколотое стенами внутреннего двора лаборатории, в который их выпускают иногда, чтобы они не одичали тут, в изоляции. Шепчет и сама в это все не верит. И Орто тоже не верит, наверное. Он же не дурак. Он лучше чем она, сильнее, умнее. Надежный. И самую чуточку крылатый, как дух-защитник тэнгу.

- Волчок, - репликант тянет руку к фигуре, слепо, словно ища поддержки, - Это ты? Правда ты?
Ей хочется броситься вперед, забыв про все на свете, уткнуться лицом в его грудь, выплакать все то, что свербит сейчас в сердце. Пожаловаться ему, как ей было больно и страшно, когда он умер. Когда она осталась совсем одна, а на соседней кровати поселился рыжий и молчаливый Камиль. К которому она не подходила, прячась в тренировочных залах, доводя себя до полного изнеможения, чтобы уснуть.

Ее хотели стереть уже тогда, но сумели вернуть количество аномалий на приемлемый уровень.
- Странная реакция, - пожимал плечами человек в белом халате свободного, - Впрочем, они работали в паре. Потеря привычного ориентира, не более. Не могут же они любить, в самом деле. Это абсурд.
Не могут. Правда не могут. Но любовь - это не только поцелуи под луной. Репликанты не умеют любить. Они просто срастаются душами как сиамские близнецы в утробе матери - плотью. Отрежьте мертвого близнеца. Пожалуйста. Тяжело нести его.

- Волчок, - шепчет, скривив лицо, словно собираясь заплакать.
Но глаза сухие, безжизненной пустыней, выжженным городом, песком Арены.
Ложь. Это все ложь. Орто мертв, Орто не вернется к ней. Он лучше, он сильнее. Он надежнее. А она слабая, сломанная, брошенная. И если он вернулся сейчас, то это значит - за ней. Проводник в мир мертвых, ее личный Харон, ее персональный Анубис. Сожрет сердце, потому что оно черное как вязкая смола. Вынет из под языка монетку-плату. Влажную и теплую, как кровь хлещущая из перерезанной артерии.
- Орто, - проводит рукой по лицу над губами, чудится влага на пальцах но нет, сегодня пронесло, - Ты мертв. Уходи. Не пытай меня. Я не хочу!
Мотает головой так, что черные пряди хлещут по щекам как плети. Тянется дрожащей рукой к своему оружию. И опускает ее. Она не сможет выстрелить в него, не сможет снова убить его. Это же Орто, Волчок, ее мертвый сиамский близнец, с которым срослись не плечами, но сердцами - не разрезать так, чтоб второй тоже остался жив.
Она и так медленно умирает, пропитываясь трупным ядом. Чего он еще от нее хочет? Что ему еще от нее надо? Лицо из прошлого, лицо мертвеца.
Так не бывает.
Так бывает. Когда «Лира» печатает снова. Но сейчас Саманта этого просто не помнит. Лишь на самом уровне больного рассудка мечется осознание того, что мертвые не возвращаются просто так. А значит нельзя прикасаться к нему. И нельзя позволить к себе прикоснуться. В руках покойников - вода из Леты. Сладкий яд забвения. А она хочет помнить. Хотя бы себя.

+1

7

Они не слушали слов. Они ловили каждый взгляд, вздох, легкую дрожь тела и ладоней. Такие теплые тела, живые, трепещущиеся во тьме огоньки, тлеющие в прожженных светом неона улочках. Время медленно текло по хладным отстойникам и водопроводам, стирая с лица Авалона всю боль, радость, золу, оставляя лишь горьковатое послевкусие и накипь. Только Дамнос все стоит, держится под напором времени, а вместе с ним стоят трое, посреди воды – обманутая Жизнью, обманувший Смерть и тот, кто скоро будет обманут обоими.
И решали то, что уже давно решено Судьбой.

Их сознания метались внутри тесной черепной коробки, как собаки на бойцовской арене.
- Пора, - Серый пес спокойно мерил шагами череп, глядя в упор в желтые глаза чужака.
- Не смей, - Белый пес с черной полоской от макушки до самого кончика хвоста беззвучно оскалил крепкие зубы.
- Наш долг.
- Ей нужно объяснить.
- Глупо.

Каждый вырванный из груди выдох Сэм Орто ловил кончиками пальцев и дрожал, бессознательно стараясь как можно больше наполнить легкие теми запахами, что чувствовала она. А Пес чувствовал пот, порох и дым дешевых сигарет. А еще кровь. Кровь на кончике сапога, кровь на собственном языке и губах возбудила инстинкты выживания: бей или беги. Не стой столбом!
Кроткое, молящее «Волчок» прозвучало громом посреди океана в ушах и Они пошатнулись. Прокуренный голосок далеко забрался в разум охотника, цепляя лысым хвостом старые воспоминания и царапая коготками древнюю коросту. А где-то там, в глубине, мог вполне находиться крысиный яд, запах которого чуяли псы. 

- Она помнит! – Белый встал, будто непокорный бык, склонив оскаленную пасть к земле. И не было в этом остервенелой злобы, только знак Серому: «она – моя».
- Нестабильна, - Серый сел, напоминая изваяние из камня, такое же холодное и неподкупное. И все же, он живой.
- Дай с ней поговорить!
- Нельзя.

Орто не думал, не рассуждал, он желал прикоснуться к ней, спрятать, сберечь от злобы и тоски, вновь помечтать с ней о несбыточном, сжать хрупкое тело, едва не причиняя боль.  Объяснить глупой, что никто не виноват в произошедшем с ними. Сказать, что все понимает и прощает ее. И сам он попросит прощения, за то, что был слишком слаб, чтобы предвидеть, уберечь.
Пес тоже не думал. Он ждал. Непоколебимая воля есть его меч, а верность – щит. Он так же понимает Саманту, но не жалеет ее. Она опасна, ее сознание будет излечено, либо удалено – точка. Мышцы – сталь, жилы – струны.

- Опусти руку!

Один прыжок до горла.
Одна смерть за две.
Одно движение кисти.
Никогда не разговаривай с тем, кого собираешься убить. Пес собирался их вылечить. Собирался дать им новую жизнь, шанс, смысл. Это значило ровно одно: удалить сознание той, что подарила ему Орто, подарила ему чувство – все человеческое, что незримо наполняло его все эти годы и по-настоящему проявилось только сейчас. Они неотделимы даже после смерти одного, ведь «Эйлор» смог вернуться. Спасти ее, чтобы спаслись Они.
Почувствовав это, Орто испытал самый настоящий страх, но не за себя. Страх сковал мысли – единственное, в чем была его власть. Лечение означало смерть.
«Ты мертв» - сказала обманутая.
- Я здесь… - прошептал обманувший губами напечатанного тела.
А третий лишь хрустнул позвонками шеи Белого, выбрасывая тело в глубины души. Пока он не вернется снова.
От охотника повеяло холодом, а может, это ветер подул ему в спину. Замыкание в проводах - неон поблек, оставляя мягкие тени на лицах. Резкое движение кисти и энергетический шар, засиявший настоящим солнцем, соскользнул с ладони, чтобы устремиться в жертву.
Теперь он снова охотник.
Она снова жертва.

+1

8

Опасность - ловит самым кончиком тонких звериных вибрисов, отросших за время жизни в гетто, за время бытия податливой и одинокой жертвой. Ты должен осторожным быть, ступать по самому краешку, по бритвенному лезвию голыми ступнями, по тонкому остову чужих хрупких косточек, по рисовой бумаге, как ходили когда-то безликие убийцы с раскосыми, темными как у Анхорана, глазами. Раз, два, три, раз, два, три, кружится под музыку убийственного вальса человек в черном. Бумага - остается нетронутой и девственно не смятой. Так не бывает, и все же может быть. Ты должен осторожен быть и чувствовать летящий нож за шаг, фантомной болью меж лопаток. Иначе фантом становится явью, а ты - трупом.

Когда завязаны глаза, так сложно жить и быть, и двигаться и не падать. Но подгоняет, - ударом, криком, лишней болью. Шевелись, детка. Ты же не хочешь сдохнуть? Ты же не хочешь разбиться, упав на асфальт с высоты? На тысячи сверкающих осколков, как статуэтка, что продаются на средних уровнях, в квартале Сакуры, - с белыми лицами, с намалеванными краской губками. Он так любит этих куколок, что лепит ее лицо по образу, по подобию, а она - подчиняется, потому что не может иначе.
«Пойми свой образ, поймай, закройся им как маской», - шепчут губы у самого уха, отвлекая теплом дыхания от вонзающихся в плечи ногтей, оставляющих на светлой коже красно-синие полумесяцы остаточной боли, - «Лицо не может выдавать эмоций, лицо не должно быть живым. Ты мертва, и они, твои жертвы, мертвы. Давай же, девочка, начни понимать. И танцуй».
И она - танцует. Красит губы яркой краской, похожей на чужую кровь. И линию ресниц ведет черненой кистью. Белил не надо, лицо и без того по цвету - полотном. Как это, «полотном»? Она не знает, но так говорят про что-то бледное, про то, на чем болезненно-кроваво лишь глаза репликанта, а остальное ровно-слитым фоном рассеченным лишь линиями шрамов. Разбитая маска-вольто. И губы в крови ненастоящей.

Опасность - ловит чувствительными вибриссами зверя, а потому, пока расширенные в ужасе глаза еще с надеждой и тоской, - предал? Не предал? Убийца или друг, Орто, Орто, за что ты так со мной? - смотрят, тело уже совершает немыслимый, безумный кувырок вперед, подальше, от опасности и будущей боли, что заставляет дыбом подниматься тоненькие волоски на предплечьях. Врезается плечом, грудной клеткой, щекой фарфоровой, треснувшей, в камень стен, но пропускает за плечами чужую злобу, удар предательский. И цифры на комбинезоне выжжены в мозгу, на задней стенке черепа, закрой глаза, чтоб отразились в веках, искаженными, обратно повернутыми. И слез - нет, потому что ждать предательства - нормально и привычно и даже не больно. Не больно, почти, совсем. Только кровью в горле - вкус обиды.

Рвет на груди ветхость одежды, и пальцы сами находят нужную выемку, нужную неровность. И нажимают. От сидящей на земле фигуры - с гуденьем батареи чуть слышным, с объятием биотической волны, растекающейся по коже, до дрожи удовольствия, до дыбом все чувства, расходится по сторонам волна. Ровно через полторы секунды, что мало так для того, чтобы увидеть снова чужой алый взгляд. Что много так, для того, чтобы сделать шаг. И с земли подняться, в стремленьи броситься вперед, к спасительной кишке, к проходу прочь отсюда. Убить его - не поднимется рука. Убить его, того, что носит на себе лицо мертвое и родное, с губами кровью настоящей, не кукольной перепачканными. Подальше. Подальше. По... жалуйста, уйди.

Она тогда очень хотела наклониться, прикасаясь к темной крови, обволакивающей подбородок, губами. Не смогла.

+1

9

А застывшая крысиная кровь будоражила их сердца.
Он несет на своей спине, в импровизированной корзинке, безногого человека, что показывает ему путь в бесконечных трущобах гетто. Он шутит чересчур много и не очень смешно, похлопывая сероглазого по щеке своей трехпалой ручонкой. Они ползут под раскаленными трубами, сквозь опасные районы Стаи пролетают тенями, все ниже и ниже, разменивая минуту за минутой, час за часом, день за днем… На что? На чужие жизни. Там, среди не видевших света, бродит ренегат и убийца, еще одна ошибка «Лиры», что может стать роковой. Пока он топчет мертвую землю и вдыхает гнилой воздух, никто не может быть спокоен.
Они остановились гнилой канализации, деля крысу на двоих. К этому мясу можно привыкнуть. К запаху можно привыкнуть. Но не может охотник свыкнуться с чувством страха, что медленно пробуждается в нем – тест невозможно было пройти в дороге, нельзя было получить спасительный импульс – и многотонный вес над головой, и вечный мрак на улицах без фонарей, и вечный день там, где фонари не отключают. Страх сковывает мысли, а мысли сковывают пальцы, что сжимаются на рукояти «Жука» в самый ответственный момент.
Безногий человек за обе щеки кушал крысу за остатками содержимого бутылки неплохого синтетического алкоголя (небольшая плата за помощь) и рассуждал: «Запомни, мой юный дгуг, ник-кагда не п-п-ползай гя-ом с юдишками, даже спать в адной куч-ч-че нинада!» - говоря это, его передергивало и заедало, губы и руки немощно хватали воздух, силясь загнать его обратно. Понять, что говорит человек было трудно, настолько силен разрыв между звуками. Каждая фраза давалась старику с боем, и он долго отдыхал, прежде чем продолжить: «Они т-бя пгададут, погеж-ж-жу-у-ут, обкрадут!» - искренний смех и добрые карие глаза немного изгоняли страх. Ему было двадцать семь лет, а он даже посчитать свой возраст не мог – в гетто не меняется климат уже давно.

Рывок наперерез. Так из тьмы бросаются пантеры. Так протыкают сердца часовым. И друг предает тоже так. Расчетливо, прикладывая всю возможную силу, сжимая от напряжения челюсть так, что зубы вот-вот затрещат в предвкушении свежего куска мяса. Воздух вырвался с хрипом из грудной клетки, руки, такие знакомые для нее руки раскрываются в стальных объятиях, готовые ломать ребра и шею – не успевает достать дубинку из пальто и косо ударить по покрытому шрамами лицу, долго, долго!

Орто запомнил тогда и вспомнил сейчас – где-то на другом уровне подсознания, сокрытом и бесконтрольном в такие моменты.
Звон батареи.
Уши реагируют быстрее, чем глаза, так и не выцепившие резкое движение пальцев Мыши. Рывок не остановить, застрявший меж ребер кинжал не вытянуть, не зализать раны на загривке, и в едва вставшую Сэм влетает всем весом Орто, впечатав в стену хрупкую девушку и себя. Не обнял – не успел, биотический щит обтянул бледную хрупкую кожицу. Не будь щита, она почувствовала бы рваное горячее дыхание над ухом. Не будь щита, он ощутил бы бешеный стук под порванной одеждой. Даже в той камере они не были настолько близки, как сейчас.
Рык, рывок назад, желание выцепить хотя бы пару мгновений до...
Не успел. Взрыв.
Полет на осколки, втоптанные в землю. Глаза вновь становятся серыми, лишь на мгновенье. Вновь все такое яркое, вновь свет режет глаза даже сквозь веки. И над ним, как тогда, тонны Города, вечные в своем ожидании новых смертей, чтобы стать единым для всех надгробием.
Он не предавал. Он вообще не способен на предательство. Ни один из них.
В этом-то вся и беда.

+1

10

Оглядываться - не хочет. Глаз его алых, - свежей артериальной кровью, как на губах, как на лице, горящих - видеть не хочет. Это, наверное, слишком больно для нее сейчас. Это, наверное, слишком горько для нее всегда. Саманта не любит вспоминать прошлое, и не любит его терять. Все ее воспоминания, как хранимые в пещере дракона драгоценные камни. Медленно покрывающиеся пылью рубины ненависти, изумруды радости, топазы страха, аметисты беспокойства, алмазы счастья и сапфиры спокойствия. Мертвые. Холодные. Мутнеющие со временем. Она перебирает их изрезанными о кромки огранки руками, стирает мутные разводы. Хранит, хранит как скупец - не выкидывая, но и не испытывая радости обладания. Просто по привычке.

Она не любит вспоминать прошлое, но помнит каждый его миг. И то, что было до распечатки, пусть и неверно, расплывчато, лишено даже намека на само-восприятие, на испытывание в этот адрес каких-то эмоций, и то, что было после - чистой памятью, а потом, чуть позже, и чистыми эмоциями. Новыми. Свежими. Не понятными еще этому телу, для которого в новинку было растягивать губы, чтобы рассмеяться, для которого непонятно было, почему так мокро и горячо на щеках в те моменты, когда в груди больно. Сэм не любит вспоминать прошлое, потому что оно причиняет ей страдания. Но будит его в своей голове со сладострастием мазохиста, хотя куда проще было бы закрыться от него нарисованной на лице чужими руками маской, так похожей на раскрашенное личико куклы из Квартала Сакуры. Когда прошлое снова догоняет ее, прошлое с чужим-родным лицом, Саманта пытается убежать от него как можно скорее. Не пытаясь ударить в ответ.

Она срывается вперед, ударяясь плечом о стену, сбитая с толку, сбитая с курса ударом тела Орто о свое. И мысль в голове бьется только одна - добежать, нырнуть, уйти. Сбежать и в щель забиться, чтоб привести в порядок голову, чтоб в мысли свои больные заглянуть. Потому что под-сознанием, под-рассудком, она понимает, что ее снова догнали галлюцинации, снова догнала ее болезнь. Саманта знает, что она больна, знает, что она сломана. Но редкость - видения настолько яркие. Настолько болезненные. Она знает, что тот, кто сейчас пытается убить ее, скорее всего совсем не похож на Орто, на ее Орто. Но разбитый мозг снова надевает на людей чужие маски, играя с ней в дурные игры. А потому Саманта просто бежит, отбивая по трещинам асфальта дробь твердого шага, дробь обитого металлом носка и мягкой, пружинистой пятки.

Выстрел разбивает воздух на сотни осколков. Рубиновых, изумрудных, топазовых и сапфирных. Радужных. А потом ее вперед отшвыривает болью. Саманта не чует на себе горячих пятен нарушенного кровотока, вырванных из тела кусков живой плоти. Только спина горит обугленностью ожога. Саманта спотыкается, падает вперед, лицом в землю и грязь, асфальт и трещины, сдирает кожу обтягивающую маску. И замирает, опустив ресницы и расслабив изломанное ударом тело. Потому что понимает, что сбежать просто не успеет. Потому что тело болит, и без того надтреснутое, а последним ударом и вовсе добитое. Потому что не собирается ждать второго выстрела. Только шагов. Потому что однажды репликант с белыми-белыми волосами учил ее бить ногами.

0

11

Он встает.
Встает, подбирая под себя окровавленные ноги – какой-то осколок стекла или случайной железяки все-таки проник под кожу. Это неважно. Боль почти не ощущается, только сердце пробивает частыми ударами ребра, а легкие гоняют прогнивший воздух, но глаза все также холодны и отчуждены от происходящего. Легкая острота лишь подстегивает, пробуждает низменную охоту защитить себя путем убийства другого. Есть неумолимость в этом едином, лишенном напряжения движении, в поникших плечах и опущенной голове. В исчезающем дымке над дулом пистолета и трех гильзах на земле.
Нет иных мыслей. Нет иных целей. И дрон летит вперед, и выхватывает прожектором распластавшийся Объект 747. Гарь, подпаленное мясо – запах неудавшегося пикника, только Эйлор его не чувствует – нос слишком теплый и влажный. Кровь, что ровным потоком реки покидает пробитую вену на ноге, оставляет неровную дорожку за охотником, огибая ямки.
Пистолет направлен на нее. Еще пять выстрелов в запасе. Еще шаг. И еще. Тяжело, мужчина опирается на стенку и напирает дальше.

Истеричные, подростковые крики вокруг. И удары ногами. Больше, больше, забивают как ломоть мяса, что эти дети гетто никогда даже не видели. Они привыкли добывать себе еду оригинальным способом, просто забирая у других. Их много. Это стая шакалов и гиен, что отпугнут почти любого льва. Трехпалый проводник давно мертв, не выдержав истязаний, а малолетний ублюдок танцует на его черепе, из-за чего он окончательно теряет человеческий вид. Он – не безногий. Тайна операции, заветы корпорации стали чем-то таким далеким, эфемерным, что можно не принимать во внимание. А страх сменился праведной яростью.
Через минуту из семерых подростков перед Орто оставался только один, а трое его мертвых друзей лежали под ногами. Окровавленный лом очень удобно ложится в ладонь. Только в мясе застревает.
И нет иных мыслей! И нет иных целей! Тяжелые шаги навстречу мальцу. Тайна операции, заветы корпорации – это что-то такое… Что отличает его от трехпалого трупа.
Мальчик убежал. Лом остался рядом с телами, а Орто побрел дальше. Ниже.
А «труп» бессильно царапал землю, бесшумно плача на босой след своего потерянного друга.

Она лежит в трех шагах от него. Свет выхватывал ее, будто фигурку-аппликацию маленькой девочки, что отклеилась от бумаги и осталась на земле. Черной. Покойной. Земле.
Два выстрела подряд, совсем рядом с ее головой. Если бы попал – не расстроился.
- Са…с-сам… - Орто встряхивает грязной лохматой гривой волос, - Саманта Джин Фостер, W-13348, сопротивление бесполезно, вы, как нестабильный репликант, будете доставлены в корпорацию «Лира» для чистки сознания, - и добавляет, немного погодя, - или будете удалены.
Он ждал любых эмоций. Он не верил.
И никогда больше не поверит.

+1


Вы здесь » Жизнь в Новом Дамносе » Неоконченные эпизоды » Самый яркий свет - ночь